Тонкая книга в почти амфоровской обложке, тираж 1 000 экземпляров. Издательство Санкт-петербургского филфака, купила на каком-то из нон-фикшенов – скорее всего, позапрошлогоднем.

У меня постепенно собирается коллекция таких книг, которым сам факт небольшого тиража добавляет налета эксклюзивности. Переводные латиноамериканцы или испанцы, что-нибудь узко-специальное или очень авторское, плюс такие вот академические и около того издания.
Последние мне нравится покупать из соображений мини-инвестиций. Хочется думать, что автор что-то получит с этой продажи, либо ему просто будет приятно, что тираж худо-бедно разошелся.

Эти «предсмертные слова» производят впечатление монографии на основе диссертации, по объему – скорее докторской. Совершенно не могу вспомнить, зачем ее покупала. Но определенный смысл в таких сборниках, пожалуй, есть.
Что-то вроде иллюстрации к уже имеющимся историческим знаниям. Вертикальный срез – по эпохам, но через персоналии. Точнее через контекст их последних слов миру. В собственных письмах или – чаще – в зафиксированных воспоминаниях близких.

Тенденции две, вполне предсказуемых. Большинство полководцев, императоров, философов, ученых к смерти морально готовы и ждут момента спокойно. Всех прощают, успокаивают находящихся рядом. Некоторые шутят – извиняются, что «заставляют долго ждать». Кто-то успевает сказать «это легко», кто-то наоборот – «не думал, что будет так тяжело».
Так называемые же деятели культуры (писатели, художники, актеры, композиторы) момента в основном боятся. Но одновременно и хотят его приблизить. В прощальных письмах самоубийц (Цветаевой, Фадеева – особенно явно) один вектор – больше не могу, сил нет, смысла тоже. Простите.

Другого рода прощальные письма белых генералов и наркомов. Последнее «обнимаю» жене, просьба поцелуй детей, расскажи, что отец сделал все, что мог и верой служил - родине/революции. Разные стороны баррикад, насильственный уход с разрывом в 17-20 лет – и одинаковый контекст финала, зафиксированного почти одними словами.

С Тютчевым, кстати, слово сыграло злую шутку. Автор растиражированного «мысль изреченная есть ложь» перед смертью жаловался – «какая мука, что не можешь найти слово, чтобы передать мысль».

Широкие жесты – бросать палачам что-то из своих вещей (Михаил Романов -сапоги – «пользуйтесь, ребята, все-таки царские»), слать воздушные поцелуи (Мата Хари – «я готова, мальчики»). И наоборот – заискивания, стенания, оставьте жизнь, готов отработать чем угодно.

Замерзающий Роберт Скотт в – 60 пишет онемевшими пальцами: «перешлите этот дневник моей жене», но успевает вычеркнуть «жене» и написать сверху «вдове». Мечников бормочет в последнюю минуту другу-патологоанатому – «помните свое обещание, вы меня вскроете и обратите внимание на кишки, мне кажется, что все дело в них». Ламетри – священнику, пытавшемуся до самого конца вернуть его в лоно церкви, на последнем уже издыхании – «а что скажут обо мне, если я выздоровлю?»